Здравствуй, дорогой Посетитель.

   Приглашая тебя на этот сайт, я, разумеется задумываюсь, а что я предложу тебе в меню. Сайт – это, своего рода, текст. В отличие от линейного, его однако можно читать в любом порядке... – кстати, ты ещё не перескочил на другую страничку? .. Его можно пролистать или зарыться куда-то поглубже, посмотреть сбоку наблюдателем или заглянуть из-под-ла..., я имею в виду, подол. Текстом можно назвать – кто-то, что приятно, тут же вступит в полемику! - и театр, и кино, и саунд, и фотографию, то есть, то, что в этом меню предлагается. 

...у меня интерес к определённым текстам или материалам есть, независимо от того, собираюсь ли я делать спекталь (стих, аудиозапись) или нет. Я не спешу. «Спектаклей» в голове сложено уже много, какой из них "выпрыгнет" - момент ситуативный: касательно театра, это - наличие времени, людей, сошедшихся в одном времени-пространстве и, разумеется, в их подключённости к теме. Принципиально важно согласие – оговорённое или само собой разумеющееся - что мы занимаемся взаимоотношением со Временем. Не в пафосно-гражданском смысле этого слова, а вполне механически: с часиками и минутками. Наша задача их «двигать» - тормозить, ускорять, останавливать... Не бежать за паровозом, а рулить им. Именно уникальность (сиюминутность) актёрского существования может произвести КЗ с другим соучастником процесса – Зрителем. Это, несомнено, обоюдная работа, она требует самого разнообразного, в т.ч. «тонкого»  инструментария. В первую очередь, для того, чтобы КЗ было не разовой вспышкой, а, своего рода, вольтовой дугой. Схожая задача стоит передо мной в индивидуальном творчестве – литературе или аудиоработах. Просто по определению они более интровертны, то есть они делаются – это без кокетства! – в значительной мере для себя.

   Зайдя на этот сайт, ты, дорогой Посетитель, найдёшь, хочется верить, что-то соответствующим этому посылу, что поможет тебе «поводить Время за нос», в т.ч., с удовольствием провести его (ну, или обвести вокруг пальца...)

 

Одесса-Петушки (опыт перемены творческого сознания на оси Берлин-Петербург)

Шесть лет назад, снимаясь в одном короткометражном фильме, я должен был играть роль некоего «нового чеха». Фильм делался к внеконкурсной программе Берлиналле одной сербской режиссёршей, сценарий помог ей написать её чешский друг — оба, на мой взгляд, несомненно, талантливые люди — и они спросили меня — исполнителя главной роли, может, ты хочешь играть «нового русского»? – дескать, нет проблем, если так легче, сценарий быстро переделаем. - Да, так, пожалуй, было бы легче, но я не хочу. Давайте, будет, как задумано. ...Играть по-чешски оказалось невыносимо трудно. Родственный, но в соподчинениях совершенно иной славянский язык оказался сложнее, например, английского и, тем более, немецкого. Из-за нескольких фраз, которые не ложились на язык с необходимым шармом, третий, последний день съёмок, запланированный быть коротким, стал полным съёмочным — все злились, только мне и сербке было интересно: я становился чехом.

1990-й

 

На Лены именинах он был на Филиппинах,

Оттуда отправлялся на выставку в Хонсю.

Хоть пагоды Манилы и нас с тобой манили,

Но мы-то заправлялись у Леночки вовсю.

 

От питерской мокроты, спасаясь водкой с потом,

Мы двигались сквозь бури, по январям гудя.

А он – проведал кто-то – приблизился к Киото

И там, набравшись дури, выпячивал грудя.

 

Однажды штемпель гулкий – ероглиф с загогулькой

Поведал нам, что хватит! - не может пить сакэ.

А я с тобой, сутулкой, бегу по переулкам,

Чтоб в дашкиной кровати - кубинского стакэ!

 

Приделав крылья к Мазде, хотел сказать нам здрасте,

Но оказался званым в Калькутту на приём.

Мы ж вечером у Насти - портвейновые страсти

Заполонили ванну - и полоскались в нём.

 

Кому, скажите, гаже: ещё в единой лаже,

От центробежных кружев не лопнушей вполне,

В немыслимом кураже всё пьющим, воздух даже,

Иль тем, кто обнаружил себя в иной стране.

 

На утро у Полины с башкой, до половины

Разбитою невинно от пакости такой:

Ведь жёлтую текилу с корицей-апельсином,

А белую текилу с лимоном и сольцой.

Вопросы: как ты себя чувствуешь на Германщине, или: а в каком Берлине ты живёшь, Западном или Восточном, - отошли в прошлое. Может потому что на мне написано: я себя на Германщине (Ирландщине, Французщине – где бы ни жил и ни работал) чувствую. То есть радость с нормальным человеческим горем вперемежку. Остальное ложь (в худшем случае) или самообман (а лучше ли ?). Вот одна пожилая – уже к моменту переезда пара – долгое время утверждала: Господи, куда мы попали, зачем мы здесь?! Потом какое-то время я их не видел – встретились как-то: ты что  т у д а  ездишь? С ума сошёл – не боишься?!... Мой добрый приятель, Максим, способный музыкант, актёр и несомненно талантливый радийный, говорил ещё пару лет назад: мне здесь в кайф: работа, уверенность в себе, защищённость, возможность самореализоваться... – уехал (то есть не вернулся, а уехал – назад! Он сам так сказал: я – Уезжаю!). В Москву, в Москву. Полюбил девушку, журналистку из Екатеринбурга, она нашла работу себе в Москве, ну и т.д. Другой – актёр театральный, - хороший!!! И с неплохим немецким – что редко, но категорический лентяй – все почти 20 лет на социале (пособие), вдруг охнул, крякнул и уехал в Москву актёром, ну, по знакомству, конечно (а за ним в Берлине шестеро детей от трёх жён!..). Правда (слухи - ?), говорят, после шести лет завязки развязался...

Радио для меня смешной жанр. Я в нём девять лет – до сих пор спрашиваю себя, что я там делаю? Наверное, такой своеобразный нарциссизм. Мне очень нравится мой голос. Я знаю, он нравится и многим другим. Матвея Рыбакова (это мой псевдоним на радио «Русский Берлин») с удовольствием слушает пол русскоязычного Берлина.  Мне-то хотелось, чтобы слушали, про что я. Там, даже в очень серьёзных новостях – а я люблю серьёзные новости, с открытым и скрытым драматизмом по содержанию – куча юмора, потому что жизнь многослойна, а медийный инструментарий довольно примитивен и формат узок, но это как раз и хорошо! – Жёсткость рамок заставляет слова стыковать плотно-плотно, что вроде как и новость – а в тоже время, как поэзия. И получается как бы надновостно. Но большинство слышит только краски голоса – голос, говорят, крепкий, но бархатный, по-своему эротичный... мне становится немного скучно. Впрочем, зависит от того, кто это тебе говорит. Особенно приятно про экономику-финансы! Там сплошная коннотация! Никто ничего не понимает: ликвидность-волатильность, сертификаты-депозиты-дериваты, медвежьи быки, бычьи медведи, подъём на нисходящей... У меня пара слушателей есть – они сразу звонят: Матвей, б... Ну чо ты опять гонишь! Я им - ребята, у нас в Театре говорят: не пострадаешь – не сыграешь. Думайте. Они думают, что театром я радио называю...

Пересечение границы туда-сюда обретало за эти 15 лет самые разные эмоциональные и содержательные формы и оттенки — от трагично-сентиментальных до курьёзных и совершенно комичных. Умение различать настроение и предвосхищать действия пограничников и таможенников приходит с опытом, если ты не являешься врождённым психологом. Второе, вероятно, присутствует во мне в какой-то мере — иначе я и не смог бы стать продвинутым режиссёром, но опыт (а это от 200 до 300 пересечений разных границ, сосчитать точнее очень трудно) — это уже отложившиеся в подсознание навыки. Однажды, возвращаясь из Штатов, вёз до чёртиков много покупок — благо в Америке из-за кризиса время онлайновых распродаж, да и доллар был по отношению к евро беспримерно слаб — вот и вёз: от электроники до джина-виски. В самолёте напоследок докупаю в самолёте блок сигарет и с каким-то пошлым чувством эдакого нового старого русского (но наряжен-то по обыкновению фриком !), хамски помахивая дьютифришным пакетом с сигаретами, здоровенный чемодан на колёсиках в другой руке, пытаюсь «влететь» в Европу. Задержан. Глаза таможенника не верят самим себе. Я «растерян», таможенник тоже ничего не понимает, я ничего не скрываю: вот то, а вот сё. Наконец, вопрос: вы знаете, что провоз на сумму свыше 170 евро облагается таможенным налогом. Я тут же прикидываю, что налог составит мою месячную зарплату — и говорю, что вроде как бы знаю, но, понимаете, непривычно уж очень — больно уж доллар слаб оказался, вы знаете, как он слаб? – это ж удивительно, согласитесь! да и у жены юбилей — хотелось подарок хорошей сделать, а джин, это простите, любовь моя с детства, я на Карельском, среди можжевельника вырос... и вообще глупо всё это — что же делать?! ... отпущен таможенником, с вороватой его оглядкой на начальника... Плохо было в середине девяностых с поляками, сложновато с белорусами, прелестно с литовцами, восхитительно с ирландцами, с австрийцами разве что не лобызались, а последние встречи с эстонской таможней не только корректны, но и вполне человечны. С заглядыванием в глаза: а это что? – Это? – самогон, понимаете, у нас фестиваль был в Псковской области, самогон новоржевский, хороший, хотите попро...- быстро спрячь! (эстонец говорит!), проходи. Вообще, ключевое слово: я, дескать, человек от культуры — очень-очень сильный козырь: это вот, знаете ли, реквизит театральный, я видите ли актёр-режиссёр, на фестиваль, понимаете ли.. а это что за бутылка (упаковка, блок...), эта? - ну, это туда же... - а-а-а, о-кей...

 

Я знал людей, зачарованных мерзостным,

Я видел их первые опыты.

Они его брали на вес, а с ним

Тащились в квартиру шёпоты.

 

Снимались верёвки под тихими лампами,

Коробки, кульки, пакеты.

Там люди кичились своими изнанками,

Там были свои поэты.

 

В закисших подвалах свершались творения,

Открытия, роды, сакральности.

Я понял, что рваное-рвотное-рвение –

Молитве сродни и хоральности.

 

Но, блядь, почему это всё, как украдено!

Радения в бедной кунсткамере...

Я взял со стола штуки три винградины

И закрутил стрелку таймера.

 

Начало положено: липкие почки

Вороком в уши, дурью в нос!

Грезится, будто повсюду сосочки

и что-то – не помню там – тубероз.

 

Ландышей громовые раскаты, разливы

Крокусов, нежных подснежников мук

не избыть. Рассвет - апельсин, закаты - сливы

Стрела заготовлена в лук.

 

Пора пущать! На купеческий двор ли,

В палату к боярину, за кочки в топь.

Катается в благословенном горле

То ли песня, то ли стих, то ли вопль.

 

Старт! Побежал – от подвалов подальше,

Белолицей лягушки услышать саунд!

Голенький, прибежал, без кожи, без фальши.

Ну, что теперь? - Вновь андеграунд...

 

В театре я с семнадцати лет. Иногда мне кажется, я всегда был в театре. Мой первый ВУЗ был, правда, химическим, но это было всё равно что театр. То есть там был некий Народный театр, в коем я и стал актёром, а впоследствие и ставил, но сам ВУЗ был феноменальным театром. Игры, интриги, доносы, преследования инакомыслящих, всенародные прощения и бичевания. В шутку я горжусь тем, что «отлично» по ФТТ (физика твёрдого тела) я заработал у педагога, дамы, прославившейся статьёй «Не могу поступиться принципами!». То есть написала-то статью не она, а её муж, преподаватель  политэкономии – чёрт, забыл! в том же ВУЗе. Но наверх, видимо, по лигачёвской логике пиара пошла дама – с любезной улыбкой и славой техно-гуманитария. Студентов на экскурсии по пригородам Ленинграда возила. В Народном театре того ВУЗа я открылся «Девушкой Франсуа Вийона» Павла Антокольского, коротенькой ловкой пьесой, которуя мы сделали (бессознательно!) в жанре чёрного мюзикла. Потом к этому стилю долго не обращался. А спустя 20 лет пошёл поток тех же трюков (или снизошёл на меня), только сухо, без сентиментов, структурированных, осмысленных – открылось очередное дыхание. ..В театре помогает всё – ахматовское «когда б вы знали из какого сора...» касается не только поэзии. В одной работе пару лет назад вспомнил, как мы на заводе в особо чистом цеху пол мыли (для смеху... или верили, что чище будет? – не помню!) жидким азотом из дюара. Плеснёшь аккуратненько – и густой, какой-то неземной туман (будто живой) ползёт-крадётся по коридору. Никакой туман-машиной такого качества «живого» тумана не создать. 1983-й, кажется.

На Шпрее-реке есть место, в районе Шёнэвайде – далеко от центра. В этом месте в красивом саду стоит баня. Строил я её два года, разумеется, с друзьями – сам бы не сумел. Копил денюжку и вкладывал, копил – и вкладывал. В Берлине очень мало русских бань. Думаю, наперечёт. Стали думать с Юрой Шипулиным, художником-постановщиком в большинстве моих спектаклей и просто отличным мастеровым, из чего делать полки. Полок должен быть особенный – сама баня-то строение достаточно ординарное. Ну, понятно, искали осину, только попадались в строймаркетах всё стандартизированные реечки-досочки, выделанные, качественно-безликие. Не помню уж где, задолбанный нашими вопросами о чём-нибудь особенном, отвёл нас один сотрудник очередного строймаркета на самый задний двор – вот там, говорит, никто не берёт, некалиброванное, неокорённое-неошкуренное. Глядим – глазам не верим: акация, пятидесятка, шириной 40-45 см (!). Превосходнейшего качества. Лихорадочно выбирали покривее, чтобы сделать полки «с линией», о цене даже не спросили (а хорошее дерево в Германии дорого!) – потом оказалось дёшево... Печь «Тунгуску» Новосибирского завода попросил я привёзти друзей, которые катали по Европе детский театр из Питера. Милана говорит: Гриша, да как же? А я – да скажешь, что реквизит, театр, дескать, культура... А она – понятно! – Милана весёлый и (как это нынче принято?) адекватный человек. Так что милости прошу в баню!

 

 

  Август

 

Гремя ключами сентября –

Не бить баклуши –

Роняет август якоря :

Орех да грушу.

 

Чем околачивать дано –

При нём в избытке.

И рдеет доброе вино

На лозах гибких.

 

И дурь заранье прощена –

В головках алых

созрели мака семена,

да только мало.

Через соломинку надуть

Слепящий грозно

Пузырик солнца как-нибудь –

Да только поздно.

 

Портянкой бледною молчит

Знаменье сдачи.

И электричкою умчит

На город с дачи.

 

Мерло, Мерло по всей земле,

во всех пределах.

Стояло Кьянти на столе,

Риоха млела.

Настоящей удачей для меня самого стал «Доктор Живаго» в «Русском камерном театре» (тогда он ещё так назывался, потом я его переименовал просто в Русский). Я научился уплотнять время в реальном, а не метафорическом действии. Это было связано с появившейся верой, что, с одной стороны, внимательные актёры содержательно действуя и говоря одновременно, в состоянии контролировать перетекающую за рампу энергию, с другой – что зритель въедет и будет получать удовольствие, даже не понимая (то есть, именно, недопонимая!) множество деталей, а только улавливая их. Сейчас я отточил этот трюк, и в одной из последних постановок «Дело врача» наступил полный покой при чрезвычайно уплотнённых обстоятельствах. Совпадение по-своему случайно, стало быть неслучайно. К этому методу подтолкнул меня фильм Германа-старшего «Хрусталёв – машину!», шедевр отечественного кино, главный герой врач. Забавно, что я случайно был одним из первых, кто познакомился со сценарием. Одна моя добрая знакомая, Татьяна Владимировна Иванова (±) была близка к семье Германа – вероятно, и по творческим взглядам и по жизни. Под страшным секретом дала она мне почитать свеженаписанный сценарий Светланы Кармалиты... Это был, кажется, 86-й – 87-й год.

Тогда же я увидел и «Жену керосинщика» Кайдановского. В главной женской роли снялась Аня Мясоедова, студентка актёрского Щуки, где я учился на параллельной режиссуре. Я был в неё тогда влюблён. Ну и всё тогда наложилось: Сокуров, Муратова, эксперименты Васильева в театре. Интересно, что с тех пор в кино мне ходить – дело непростое, с театром проще – хожу за профессиональными сведениями. Кайдановский же (он преподавал тогда в Щуке у актёров) обратил моё внимание на Харри Мартинсона, малоизвестного нобелевского лауреата по литературе. Два года спустя были поставлены «Песни Харри», играющиеся по сей день, нынче с GOFF-Company

 

               

Ледовое побоище.

 

 

Тот, кто помнит защитника Сухи,

Кто вкусил его паса тягу,

Помнит также, как русские суки

Расстреляли весеннюю Прагу.

 

Тот, кто слышал щелчок Недамански,

Братьев Холиков лёгкие клюшки,

Не забудет русские танки.

Сухо щёлкали мокрые пушки.

 

Комбинация в лоб – простая :

Брежнев сам заказал поминки.

Дождь был тёплым, но лёд не таял,

Хоть и плакали Новак с Глинкой.

 

Как штрафная рота, Старшинов

пробивал оборону боком.

Так вломились в город старшины,

И ослепло Карлово око.

 

Карлов град – убиенный Авель

От руки братана большого.

И отправился в ссылку Гавел

Под ударов градом Петрова.

 

Сбита шляпа с в плаще мужчины –

Документом эпохи спорной

Вот он встал перед бронемашиной

Как вратарь этой чешской сборной.

 

Лоб кровавым пятном отмечен.

Взгляд побитой, но гордой собаки.

Соцализм с лицом человечьим,

Как у Якушева после драки.

 

Дубчек нервен, что твой Хрбаты.

Заметался судья матрасом...

Это тоже ведь наши ребята,

А Рогулин их по мордасам!..

 

... Всех в Европу потом позвали,

Кто познал от нас горькой доли.

И чего мы им не проиграли –

Ну хотя б на ледовом поле.

 

Теперь Латвия и Литва «у нас» в ЕС! А прежде мне, российскому гражданину, к ним было приехать непросто. Точнее, им со мной было. С одной стороны, ты для них тот самый русский, от которого они только что с удовольствием отделились, с другой, из той самой Европы, куда они стремились. Но слово Культура оставалось знаковым и визы оформлялись быстро. Я ездил туда на фестивали. Теперь я еду насквозь: от Риги до Пскова и дальше до Пушкинских Гор быстрее и дешевле, чем через Питер. Там у меня «свой» фестиваль. С Петей Быстровым 10 лет назад мы замутили дело, которое потихоньку стал одним из главных в жизни. Международный фестиваль в русской провинции. Формат палаточного городка на поляне в лесу. Поляна у нас немалая да и славная – как никак исторический Кордон (вахтенный дом) Пушкина. В километре от усадьбы в Михайловском. Приезжают люди, играющие русскую драму или её обработку на родном языке. Никаких тебе ковровых дорожек и ненужных словес: два спектакля в вечер, ежедневный мастеркласс по разным профилям театра, баня 24 часа в сутки, еда с костра. Звучит русский, немецкий, английский, белорусский, украинский... Я делаю всё это и презжаю туда на две недели в августе не для того, чтобы потом поностальгировать – как нигде там удаётся в концентрированном виде получать ощущение: как, чем и зачем живут близкие мне по культуре люди. По культуре. Не по национальности же! (Государство-то тут при чём?). Не по происхождению же! (Я вообще-то еврей). Не по вере же! (я убеждённый атеист. Не антитеист: против ничего не имею, просто вне.) Культура выше, легче, подвижнее. Для меня она над всем этим. Или точнее вокруг. Она объёмнее.

В русском Берлине многие воспринимают меня как мизантропа. В каком-то смысле они правы. Это стало развиваться лет десять назад. Многие вещи мне стали противны, а скрывать трудно – ну и либо смеёшься, либо провоцируешь. В начале-середине девяностых нас было во-первых, гораздо меньше, во-вторых, это был Берлин от которого пёрло. Ты, конечно, называл себя русским – на пати, фестивалях или в кэмпингах, но всё в конечном счёте сливалось в одну перемешанную тусовку. Берлин после Стены был городом Откровения. Жаль, самого импульса, толчка я не застал. В начале 93-го были уже сформированные свежедыщащие и новодумающие творческие группы и объединения и вползти туда было непросто. Но и в около-пространстве было очень заводно. С превращением города в столицу этот шарм стал пропадать. Изменились и русские – они стали столичнее... и провинциальнее. Они с удовольствием (но зачем -?!) надели на себя шкурки российских провинциалов. По культуре, разумеется. Они-то думают, что они в фарватере. Я не могу не смеятся над русской попсой, разгулявшейся в городе Берлине. Над русскими клубами с невнятным стриптиз а ля рюс профилем. Нервничать начинаю однако, когда монопольное театральное агенство – Русские Театральные Кассы, везёт ширпотреб отвратительного качества из Москвы и из Питера, со вполне хорошими и, разумеется, и только (!) известными, актёрами. Исключения есть, но их мало.                                                                                                        ...Ну да, заводился: мы-то тащили Русский Театр с очень и очень приличными работами в исполнении русских актёров..., но берлинских! Оля Данилова, Лёня Торкиани, Олег Тарасов, Коля Грин, Лена Князева, Вадик Граковский – спасибо вам за «мы были вместе». Но эта ж не масковские звёзды! Пенсионеры говорили – о-о! У вас дорого (10 евро), а сами шли и платили по 40-50 на «чёсовые» любовные треугольники, с в главной роли кем-то из тех, кого они помнят по своим ностальгическим годам на Родине. Смотри-ка – теперь они её полюбили. Она побогаче стала – они её вновь для себя и открыли, эдакая запоздалая старая любовь, дескать, одна прежняя дороже новых двух!

 

Страсти по Питеру

 

Берлинской осенью я расцветаю снова...

Теперь же лето, копоть солнца.

Немецкого не разумея слова,

французы рассыпаются в пардонцах.

Если я зачем-то в центр попаду,

Гидом стану поневоле

Всем японским шведам на беду.

Но доколь однако же, доколе...

 

Разложу палитру городских красот,

Планчик развернём, разгладим складки...

(мамочка моя сейчас на грядке...)

Вот ворота, башня вот,

тут музеи, тут «клубничка» -

ухмыляюсь неприлично...

(обрабатывает старыми руками

кустики клубники – вдруг приедет сын!..

Зажимаю горло судорожными глотками.)

Лето. BRD столица. Сплин.

 

Не злись, они-то тут при чём? Они ж туристы...

Разламываю город, как хлеба каравай.

Приглашаю француза в бричку и – со свистом,

вместо «ехай!», по-немецки – Давай-давай!!!

...Вена, Дублин, Тель-Авив,

Фи-ла-дель-фи-я,

Сон Марселя, Праги миф,

Амстердам и я.

Берлин не сторож –

Bloomberg тебе в помощь:

Рассыпаются, предлагаясь, курсы валют –

То ты там ,  то ты тут.

 

Летом болен не только я.

Летом заражены все края.

Туристы везде, до предела земли.

Взбита ногами пыль городов,

Пляжей песок тоже как будто смели –

Просто он стёрся в пыль – и был таков.

 

Стонет Париж, заблёван текилой Рио,

В Афинах опять забилась ка-на-ли-за-ци-я,

Улыбка Барсы исказилась криво...

Где ты , Город, любовь моя!..

Берлин однако покоен.

Туристам его не сожрать.

Не для того был строен –

Прусская грубоватость, прусская стать.

 

Но наконец – да, наконец, она!

Не лето, уж конечно, не весна -

Моя подружка поднимает бровь:

- берлинской осенью ты расцветаешь вновь.

Подумаешь: ещё совсем недавно 100-150 лет тому,  даже не в годы войн, три четверти времени у людей уходило на добычу пищи, её приготовление и поглощение. Было, чем заняться! Потом опять-таки надо было помыть-прибраться. Бродский, в «полутора комнатах» – о мытье посуды. Мне говорят: как ты умудряешься посудомоечную машину не купить?! Ты уж совсем законсервел. Не-а, я как раз левею (не в политике – в быту), очень не хочу, даже в этом попадать в мэйнстрим. Наивно по-своему. Мытьё посуды – чудесная медитация. Отдыхаешь. Почему не вожу машину? (права есть) – люблю читать в транспорте, дома не могу. Почему нет центрального отопления? – у нас в каждой из трёх комнат по отличному закрытому камину – я люблю запах буковых дров – это на порядок дешевле, и есть, чем себя зимой по воскресеньям днём занять: во дворе хорошим шведским колуном с роликами... С едой однако проблема: можно питаться дёшево и быстро, но – появилась любовь к приготовлению – вот ведь хитрость: всё равно лучше, чем в хорошем ресторане профи не сделаешь, но процесс приготовления становится слаще, чем собственно поедание.  Мои дети шесть лет назад открывали 3-й фестиваль ЛИК (Лаборатория Искусств Кордон-2. Исторически у барина Александра Сергеича было три Кордона, живой остался один – «второй»). Дети простояли с большими факелами 20 мин. на высоких берёзовых чушках на свежеотструганной открытой сцене Поляны (сейчас у нас сработана уже и закрытая – малая – сцена). Чем они питались в те дни, не помню. Но они помнят всё до деталей. Сейчас им по одиннадцать с половиной. Кроме того, чем питались.

Как-то радийный шеф в очередной раз отвёл Матвея Рыбакова в сторону и сказал, что мы не аналитическое радио, а чисто новостное. Когда я гоню желтизну – такое бывает иногда, наверное, чтоб посмеяться над ними и над самим собой – на это никто внимания не обращает; как только проведёшь параллель и малюсенькую такую параболу нарисуешь... «Гриш, у нас не аналитика»...

 

Захиб ненужный, гроб калёный,

Морилка вешняя в лицо,

Да список бдений поимённый

Вершат самотное кольцо.

 

За огалденным водопругом,

За травиальными власьми

Шныряет мочь свою подругам

Козьма Козьмич – властитель СМИ.

 

Его тригонометр высокий

В несочленённости деньжищ

Рожает яйцекладь в осоке,

Где правит галл, смущая тыщ.

 

Его укор другим потеха,

Козьма однако не прореха,

А лихоствойна паралить,

Чтоб затаённо ямбы вить.

 

Отсечь картечь.

Пиранью в печь.

Утехам лечь

В прямую речь:

 

- Гди, бди, рди, жди.

 

С Сорокиным я познакомился в Москве в дни путча. Получилось так, что мы собрались ставить в нашем театрике на Перекупном, 12 (один из первых офф-театров Ленинграда, решительно и неумело назвавшим себя в г. Ленинграде Маленьким Петербургким театром) его «Пельмени», тогда ещё не пьесу, а киносценарий. С Лёшей Мининым и Таней Рединой (оба из Александринки) в главных ролях. А тут путч – я пафосно сорвался, чтобы быть с московскими друзьями по Щуке там, где следует (и никогда не буду стесняться об этом говорить). 19-е ночь мы отстояли вокруг Белого дома, и значок какой-то из рук Шеварднадзе в голубом плаще был получен. Вскоре всё прояснилось, и я поехал в Коньково к к Сорокину. Тогда он подарил мне самиздатский сборничек рассказов. 91-й год. Напечатана к этому времени, кажется, была только «Очередь». Фэном его рассказов я и остаюсь – не романов. В них есть филигранный отточенный трюк, который каждый раз работает безупречно. Шоковая терапия романов меня, видимо, не шокирует. С драмами же иначе – там переворачивает. Что в «Свадебном путешествии», что в «Щах», что в «Достоевском-трипе». Но «Пельмени» были первые, и на фестивале «Фрай-штиль» в Берлине премьеру посетил тогдашний стипендиат ДААД, надежда берлинской профессуры, сделавшей на нём и на московском концептуализме свои диссертации, Сорокин В.Г. Спектакль вышел в тот день беспомощным по разным причинам – но всё равно на меня обратили внимание, я был приглашён для совместной постановки в Потсдам, в «Театр-фабрик» и пошло-поехало... потом спустя годы в этом «театре-фабрик» работал До-Театр, Женя и Ира Козловы с Сашей Бондаревым – и вместе с немцами они заработали победу в Эдинбурге с «Падшими ангелами», которые нас тогда в 99-м поразили, а года три назад я читаю вполне аргументированный отчёт-анализ о спектаклях Золотой Маски в Москве о провально-старомодном спектакле «...До-Театра из Германии «Падшие ангелы», который ещё раз демонстрирует, как оторвалось современное русское-русское от современного русского-западного». Вперёд! Да минет меня сия участь.

Со старой Нокией я открыл новый поэтический жанр: венок эсэмэсов. Дело не только и не столько в том, что это ассоциативно цепляющиеся друг за друга и продолжающие друг дружку и зымыкающиеся вирши (Женя Мякишев говорит – стишата!), но в том, что у них жесточайшие рамки. Были. Та модель Нокии позволяла набивать не больше 180 знаков!.. Мучительная – нет - изнурительная работа по выскабливанию фразы от лишнего. Часто, конечно, передёргивал, как мог : экономил на знаках препинания и даже промежутках. Пару раз стихи получались слитным словом. Превосходный тренинг! Требование компрессии вообще в искусстве – разве это для кого секрет?! – одно из основополагающих. Но есть ещё и понятие Времени. Оно не решается только сжатостью, лаконичностью формы – ему требуется воздух органически им занимаемый или вдыхаемый; просто вдувать спресованно – ничего хорошего не получится. На новой Нокии (тоже уже старая!) – 4 блока эсэмэс по 160 знаков – другой жанр получается. Просто стих. Предложения.

 

Предложенье предложенью рознь.

Не товарищ и не брат, а так:

То построится в какую кознь,

То окажется рояль в кустах.

 

То трефей извольте-ка на снос,

Строгих дам, которым несть числа...

То пустой породою в откос,

То останется крупицей зла...

 

Предложенье дремлет до поры,

Просыпается, как будто червь,

Оформляясь, тащит из норы

Чёрной ниткой буквовязи нерв.

 

Отлежится, отоспится, но

Слово – бедный одинокий стук.

Просто сложно соподчинено

Всё, что подлежит продленью в звук.

 

У других – для глаз – удел иной:

Там не страсть существенна, а стать –

На листе под бледною луной

Перед тем, как предложеньем стать.

 

Наконец, обилием словес

Не приделать строчкам длинных ног.

Предложенье, взятое на вес,

Это только всё-таки предлог.

 

До-шники – лысые и лицебритые (даже без бровей) Козловы и свет-Саша Бондарев (человек, который оставлял непременное ощущение прохладного света). Познакомились в «Там-Таме», клубе на Васе на углу 16-й и Малого – его потом скоро прикрыли, все музыканты разбежались бы, но Сева Гаккель передал-перетащил бесприютных музыкантов на Перекупной, 12, тогда ещё мой театр, но уже и клуб «Молоко», Юра Угрюмов методично и грамотно разработал тему, и музыканты нашли себе дом (мало тогда было клубов с живой музыкой), и фаны пошли к ним, и деньги пошли следом, и театр «Маленький Петербургский», к тому времени переименованный в «Парамон», потихоньку загнулся, ибо не мог я и не умел конкурировать, а платить немерянную аренду надо было! 94-й год-д-д. ...Правда, наездов больше не было - Могила крышевал герметично, вернее бригада М.К. ..Я потихоньку перебирался в Берлин – появилась работа в крупном гостеатре «Фольксбюне» - роль в одном-единственном спектакле, но 1,5 года! Три-четыре выхода на сцену в месяц – за выход ... не скажу сколько – по тем временам много. 95-й – 96-й год забыл про поезда-автобусы – только самолётом (а дискаунтеров тогда не было), каждые два месяца туда-обратно, туда-обратно. Долго не мог поверить, что я тут надолго зависну. В бывшем «Там-Таме» потом распложилась «Антресоль» с «Ахешками». Теперь ещё кто-то. На Перекупном 12, ресторан.

...Лёша Сметана пришёл очень жёстко: или завтра отдаёмся под казино или – вон пацаны сидят на пороге. Порог у нас внутри, в подвале (я недавно зашёл, днём, там пусто, готовятся к вечернему корпоративу, и в дверях стою, поглаживаю створки распашных набранных дверей на старых «американках», девушка подходит: вы что? Я – да вот, эти дверцы мы с Володей Петровым набирали, а чугуняки эти красивые он где-то украл. Она: - вы из клуба, который тут раньше был? Я – я из театра, который здесь до клуба был. Она – а-а-а… не слышала. Но вы заходите покушать – скидку сделаем.), 1,80 заглубление, сидят двое хорошо постриженных мужчин. 92-й год. Сметана сам белый, почти альбинос, а парни кавказские смуглые, - правильная такая троица. Мы (они), дескать вас в долю берём. Казино, дескать, делать будем. Заплетающимся языком говорю, дескать, ага... Они и ушли... я тем же вечером к новому моему берлинскому другу, тоже в Питере в основном проживающему. Юр, может, у тебя кто-то есть? Шипулин (говорят после 30 верные дружбы не заводятся – бред.) – щас позвоню...есть...робингудами себя называют.. тоже как бы бандиты, но другие... Приезжает красивый человек, в глаза не глядит, говорит – да, поможем... но правила знаете: вход рубль – выход два... Скажите, что Могила крышует... не поверит – пускай назначает стрелу... А глаза у этого человека – вот Шипулин-казачок  не даст соврать (у Юры мама с папой в станице на Ставрополье всегда жили, мы там с женой как-то гостили – на редкость чужая жизнь.) – просто очаровательные! Серо-зелёные с длинными девичьими ресницами! Он был тогда просто «бригадиром», теперь – не скажу кто. На следующий день сидим с Андрюшей Гудковым в подвале, и нас трясёт. Сметана пришёл по расписанию. Кавказские парни в чёрных Левисах сели по обыкновению на пороге. Просим Алексея спуститься из предбанника в соседнее помещение (там три ступенечки вниз ещё), чтобы как-то конфеденциально, и что-то мямля про стрелы и дескать, мол, уже, вот – понимешь...,.. говорит, - кто?! – вымямливаем: Костя Могила. Он внимательно, ну очень внимательно смотрит нам в глазки, идёт к своим мальчикам – Пошли! Больше к нам никто никогда не лез.                                                                        А сла-а-адкое место – Перекупной / угол Херсонской!...

 

Я спросил своего гуру, мнущего солому босыми ногами,

- Как избегать ненужных вопросов?

На другой день мы сеяли просо...

 

Я пришёл к своему гуру, рубящему на мелкие щепки полено,

С немым вопросом во взоре:

- Бывает ли память у колена?

(имелась в виду память вложенья в коленный сгиб).

На другой день мы посетили лепрозорий.

Я заболел, но не погиб.

 

Я послал своему гуру,

вероятно, растирающему в это время глину в пыльцу,

сигнал :

- Как избавиться от вечного бденья?

Было предложено усилить наружное наблюденье

и не забывать подносить кристаллик соли к лицу.

 

Я послал своего гуру и получил ответ:

Если я не приду к гуре, то к нему придёт Магомет.

Я люблю берлинских полицейских. То есть, казалось бы, как можно любить полицейских – да ещё не полицейских, а полицаев (по-немецки, то есть). Не могу объяснить – даже когда меня забирали (дважды по разным причинам), я чувствовал себя совершенно спокойным. Исходило парадоксальнейшее чувство, что ничего худого не сделают! Во-первых, в принципе я знал, что неправ. Разве что в первый раз не знал точно, что не прав, просто не знал, как надо – пошёл пешком по автобану, потому что не мог недалеко от дома найти дорогу домой (тогда ещё как бы и не домой – только пару месяцев в городе), и по привычке пошёл по азимуту, то бишь по кратчайшей – в нужном направлении, я ж огоньки того жилого массива вижу – а дело 31-го декабря в 21.00! Стало быть, чтоб не идти по малознакомым мне темноватым узким улицам, я выбираю хорошо освещённую – ну и что, что по ней машины ездят и у ней бортики высокие, красивые, на то и Германия, чтоб всё красиво было! (92-й на 93-й год) – она широкая, все разместимся! Мне сигналят вовсю – я думаю: правильно! Новый-вить год грядёт! Сильвестр, стало быть, как они говорят! И гудки самые разные-музыкальные и лампочками, понимаешь мигают – ага, думаю, вот оно, традиционное кав... э-э-э, немецкое гостеприимство! (во лбу-то сколько-то уже было). Р-р-раз – машинка какая-то с визгом тормозит, и парни такие весёлые (4 парней и одна девушка – у них это правило, что не только мужуки были, но и одна, как минимум, дама) меня под белы рученьки – и в машинку, без насилия, но просто лётом! Я только Polizei  успеваю разглядеть. А у меня два деда на войне погибли и ещё пара родственников через это слово пострадало... Но, странное дело, лица приветливые такие, и пока я не успел испугаться, внятно так мне объясняют – ты, парень, неправ, это автобан, здесь ножками не ходят, ты уже минимум три аварийки создал! Привезли в управу, позвонили по месту жительства жены, набрали сказанный ею номер моего паспорта, что-то записали, заполнили формуляр, дали подписать, привезли домой, поздравили с Новым. Всё.

Какое-то время в 94-м -95-м  денег не было на самолёт и ездил перекладными поездами, да к тому ж и электроинструмент привозил в Россию на продажу – это поддердивало на плаву подвал на Перекупном, 12 в период перехода из театрального состояния в клубное. Берлин – Варшава -....- Гродно - Петербург  - четыре тогда границы, реальные с таможней и пр. Отрезок Польша – Белоруссия – Россия понятен: челноки и есть челноки – кто тогда этим не занимался?! Отлично организованные крепкие женщины, на своих плечах доставляющие 50-ти кг тюки, пьющие водку точно такжже, как деятью годами раньше четверть российских мужчин по поездам в командировках – и тех, и тех я знал хорошо, и как когда-то это наскучило, так и матерящиеся дамы, перебрасывающие через головых конкуренток тюки, никаких новых эмоций не вызывали. Тема, интересная для экономистов: ведь ини-то и были-стали владелицами будущих московских и питерских бутиков. А вот путь назад – «пустым» (я из принципа не возил сигарет и спирта-водки) – это поэма. Веничке бы в ту белорусско-польскую электричку между двумя пограничными городами, где в летнее время, упруго друг к другу стоят миллионы людей , одетых – без различия пола и возраста в нечно на подобие роб 56-го размера. Это были «куклы». То есть люди, набитые под одеждой – под робами – сигаретами и там же обвешанные водкой. Они ехали на польские рынки, где их уже поджидали оптовики. Ты стоял  х у д ы м  среди них, и на тебя смотрели, как на идиота. Мне было неловко, но когда при приближении польской таможни доходило до предложения взять хотя бы два литра спирта – как бы легальных – я косил уже под полного идиота, только чтобы не работать. Польская таможня шла свиньёй или тачанкой или чем угодно – но она была красива. Она была экзистенциальна. Первый бурил массу, и на его кителе уже к концу первого вагона не оствалось ни одной пуговицы – они проходили через необычайную плотность людей! Я не видел, чтобы они пили прямо в ходе бурения, но в то же время я точно знаю, в поезд они заходили абсолютно трезвыми, отглаженными таможенниками... Видимо в силу некоего излучения или паров уже к середине первого вагона они были страшно пьяны и вполголоса ругались своими курвами. Но казалось, что громко – белорусы стояли тихо! Шутки с паном и девичьи хихиканья начинались только при прощупывании – потому что ясно же было, что дощупаться до чего бы то ни было иного, кроме как сигарет и пластиковых и стеклянных бутылок было невозможно! ..За первым следовал второй, как правило, похлипче – он должен был обладать юркостью, ибо стена за ним смыкалась, а протащить-то ему надо было огромный синий мешок из толстого пластика. Туда сбиралась дань. Ощупав или неощупав, первый подавал пассажиру знак : сбрось одну – того или того – как правило, не вредничали и с одного человека и блок сигарет и бутылку спирта не брали. В общем, вели себя по-человечески. Братья-славяне всё-таки... И всё шло хорошо, дисциплинированно и негромко. Очень-очень потно и плотно, но в этом был свой покой и порядок. Но! все окружающие ждали коронного номера – да-а-а, актёром быть приятная штука, но только тогда я понял, что самое интересное, когда вовсе не ты, а сама ситуация делает из тебя звезду.  Потому что таможеннику и в страшном сне не может присниться человек, не провозящий через белорусско-польскую границу  н и ч е г о. Вагонные люди, любящие, несомненно, театр, тут же отжимали пристранство ещё хоть чуть-чуть, чтобы дать насладиться и другим диалогом таможенников со странным пассажиром. Полянка такая посреди вагона. Сцена.

 

Дуэт Обломова и Ильинской

 

- Мне ль убрать с тебя муру,

Колпаки, сороканожки,

Параллельные миры,

Жмурки, салочки, пятнашки?

Как разведать твой Синай,

Тормоза твои расклинить,

Коль не хлебушком – слюной

Бела тела ранки склеить?

 

Я б тебя любила, но

Ты меня любить не станешь.

Так уж жизнь заведена:

Днём прикольно – ночью стонешь.

 

- Ты, мой друг, не ешь дерьма, -

Кушай мясо белой птицы.

Если бьются свет и тьма,

Значит, надо отдалиться.

Мне нравится играть по-немецки, не потому что по-немецки. Кажется, мне чудовищно, повезло сразу найти единственно правильный ключик к этой сложнейшей психо-физиологической метаморфозе – играть и перевоплощаться в зоне чужого языка. Языка, который всегда останется мне чужим. Надо просто включить эту технологическую сложность – вербального оформления чувств – в иррациональный момент игры. Тогда наступает оправдание не только для тебя самого, но для для зрителя, перестающего слышать твой акцент и чувствовать твою муку сложения слов в некий стройный порядок уже на 4-й - 5-й минуте. Но вот они-то и являются для меня решающими. Выиграть первые минуты в немецком театре для меня – выиграть всё. Играешь по-русски, тремоло никакого нет. Наоборот, его создаёшь, понимая, что отложенные козыри всё равно всё перевернут и сделают как надо. Играя по-немецки, ты решаешь комплекс сложнейших проблем, связанных с адекватностью реакций, то есть моментальностью оценок, внешней и внутренней стороной восприятия, концентрацией внимания. Крыша в буквальном смысле слова иногда едет. Это состояние мне нравится чертовски! Оно просто божественно!! Другое дело, что немецкий театр, впрочем, как и весь современный, предлагает тебе множество формальных фишек, за которые можно спрятаться и отложить акцию-реакцию. В технике современного театра (а я последние 7 лет занимаюсь и преподаванием) это называется «играть назад». Мне понятно, почему мне «играть вперёд» в по-немецки сложно, но почему немцы этого почти не умеют мне было долго непонятно. Ведь это и есть ключ к подлинному театру! Хитрость в том, что этот метод требует, так называемой, «неподготовленной» или «неоправданной перемены». В ней нет очевидной логики. Внутренняя логика перемены – или зачастую «отказа» - должна выскочить как бы сама и дать оправдание предыдущему постконтекстуально. Тут должна быть вера, а её у большинства актёров в Германии нет, ибо она категорически не воспитывается в их Школе. ...позанимавшись месяц-другой всё приходит, и ты понимаешь: несправедливы разговоры о радикальных различиях менталитета – они есть (это связано с определённой традицицией бытия, прежде всего его ритма), но не столь радикальны. Саша Бондарев был (не знаю, как теперь) того же мнения. Но дошники-то – театр движения, они друг с дружкой всё-таки быстрее находили общий язык. Саша с началом тысячелетия разработал или перенял для себя очень красивую философию питанию – гуманистического вегетарианства. Он не отказывался есть мяса, но только если точно знал, что это мясо животного, сильнее его, Бондарева. А так как все домашние животные по определению слабее... Вот если медвежатина, тогда другое дело!

Было так: только открыли круговую линию эС-бана (надземного метро). По ней поначалу мало кто ездил – а мне как раз в жилу: подруга поселилась на Осткройце (тот роман тогда подходил уже к концу), и мне путь до дома в два раза короче. Сиже, читаю пьесу, напечатанную в журнале «театр-сегодня» Биляны Срблянович, тогда молодой сербки. Её фотография крупная на внешней стороне большого развороты. В вагоне никого, кроме меня. На перегоне Зонненаллее-Нойкёльн в вагон входят двое молодых мужчин, несколько небритых, но в общем-то аккуратных. Я сразу от них отвлёкся и был совершенно обескуражен, когда обнаружил их сидящими: один напротив, другой сбоку, плотно прижимая меня к окну. И холодок лезвия у горла. Довольно напористо и чуть истерично, на удовлетворительном немецком – ты серб, мы тебя сейчас будем резать. – За что? – Мы всех сербов режем, мы косовары – и дальше номера с ножиком перед моим лицом, демонстрирующими в деталях, как меня сейчас будут разделывать. Один, как я догадался (с чёрной щетиной) наколотый или обкуренный - совершенно неадекватен и исподлобья только бубнит что-то, а второй светловолосый и почти белокожий (Ау! - помню, подумал я, Сметана!) хоть и истерично, но что-то аргументирует. Зная какие-то элементарные законы (впрочем, дух перехватило вполне), интуитивно догадываюсь, что надо говорить, разговаривать надо что угодно – и именно со Сметаной. – Я, - говорю, - не серб, а он – серб! Это что – и показывает на Биляну! – Я думаю – о, культурный попался! – я говорю, режиссёр театральный. И на дурочка краткий пересказ пьесы с детскими перверзитетами! А он (на секунду прислушавшись!!) – у тебя акцент славянский! Я – я русский! Он – тогда ещё хуже!! (год примерно до того как раз наш лихой батальон пересёк пол-Европы и вошёл в Приштину!). И лезвием издевательски так поковыривает в моей щеке. Тут я произношу и вовсе отчаянно-сакраментальное, которое и дало, вероятно, мне несколько спасительных секунд: я, дескать, даже не совсем русский – я еврей!... – надо было видеть их лица! – они были очень удивлены, возможно, тем фактом, что я вообще ещё жив! Пробежала какая-то тень очень чёрного юмора, поезд тут как раз остановился в Нойкёльне, и в другой конец вагона входит турецкая семья, я взвизгиваю: Хильфэ! Пожилой турок оборачивается – я валюсь между скамейками, албанцы мешкаются, но глаза уже закровянели, я ору ещё раз в дверь на перрон )без всякой надежды – он в это время должен быть пуст!), турок делает неуверенный шаг в нашу сторону (!) один из бандитов бросается к дверям – а оттуда в вагон очень даже молниеностно двое здоровых полицейских: джентльмен и дама, сразу скручивающие щетинистого. Сметана бросает ножик и спокойно и обречённо садится на сиденье. С тех пор мне все без исключения пожилые турки милы. Про свою любовь к немецким полицейским я уже сказал – так просто вот (ну, не 1-го мая) их не увидишь, но в тот момент – ну как так? - Оказались в самом что ни на есть жизненно важно месте.

Новый 98-й я решил проводить в Питере. 9 часов вечера, погода отвратительнейшая, ветер с мокрым снегом по Среднему. Народу почти ни души. Идём с Вовой Петровым – у него смех потрясающий – абсолютно обезоруживающий, какой-то весёлый, со всхлипами – где-то угол 9-й линии. Почти, ну то есть, вообще почти не выпивши! И смеётся он негромко, а скорее в себя так, но очень заразительно. Визг тормозов. Козлик ментовский. – Проедемте с нами. С какой, позвольте стати. – Нарушаете общественный порядок. – При этом довольно вежливо и всерьёз! На улице никого! Ветер громче нас!! Праздник на носу!!! Не захохотать невозможно... Вброшены в газон, отвезены, Володя – за сопротивление при впихивание в обезянник (а он здоровый – мама не горюй!) избит, передние зубы выбиты – и хохочет!! Я плачу, хоть и не били, глядя на него, ору, с-суки, не смейте его бить, офицера сюда, телефон мне – буду звонить адвокату!! (Какой у меня адвокат – Костя Могила?... нет, те бы, вполне вероятно, и выручили... Могилу застрелил снайпер года два спустя, когда новая власть пришла... – это отдельная история, - читать Марину Салье) 10 часов в обязьяннике с парой мертвяков, то ли наркош, то ли больных... Выпустили утром под расписку, что претензий не имеем. Наступил 1998 год.

 

 

Сказка сыну

 

Одна, ты одна, ты, копейка, одна –

А целый стакан выпивался до дна!

А вот не одна, вот уже целых три –

Сироп толстомясый под газом взбодри!

 

Копейка, послушай, что глубже? Что шире?..

Трамвай – это 3, троллейбус – 4!

Автобус, метро – это 5. Это пять!

Сезам открывался опять и опять...

 

А справа на Бронницкой – пивко не сироп –

В желудок уронится – 11 коп.

А дальше на Клинском совсем за углом

Пельменей с полмиски – за 30 с вершком.

 

На Красноармейской согласно молве

Игривый портвейнский – по 200 плюс 2.

 

Пешком через речку – Фонтанкой зовут –

3 рэ в чебуречной, увы, не спасут...

С пятёркой однако, синюшным Кремлём,

не жмёшься собакой – сидишь королём.

 

Кто вовсе не лирик, тот подлинно знал,

Как ленинский чирик нам путь озарял.

Там в мелкой монете увестист и груб

Напихано меди на стоимость в рубль.

 

За баню – копейки, в театры – гроши.

По стошке налей-ка – закон, не греши!

 

Не дорого было, и жизнь без забот,

Там прошлого рыло казало перёд.

Там белые ночи, там чёрные дни –

Так славно, сыночек, что в прошлом они.

Один из моих многочисленных, разбросанных по всему свету двоюродных братьев, почитав лет 10 назад мои стихи, сказал, дескать, не знай он, кто это написал, решил бы, человек не далёк от суицида. – Гриша, родной, скажи, у тебя действительно порядок, или Германия всё-таки задолбала? Так переезжай сейчас же к нам – не страшно тебе с немцами связываться?!                                                                                                 Ну ладно, у них в Израиле особое отношение к Германии. Да, техника супер, пиво – отлично, специалисты – просто класс, но, Гриша (вполголоса), у вас же там фашисты!.. То же самое – звонок от близкого друга из Штатов: Гирш, чё там у вас происходит – тут по телеку жуткие марши какие-то показывают – скажи, билет заказываю через минуту, ну, просто переждёшь тут у меня пару месяцев! .... – Что переждёшь-то?! У меня не то что круглые глаза, а и слов нету (это у меня-то!). Не, ребята, поверьте, всё в порядке: пара идиотов, конечно, есть, но в большинстве своём эти пацаны импотенты, ребята пива перепили, за ними ни аргументации, ни людей. А людей нет, потому что невнятность убеждений, а будет внятность убеждений – посадят как миленьких, ибо вот на какой счёт – а на этот в оченно либеральной Германии оченно жёсткие законы! Нацистов – не сказал я ему, израильскому моему кузену – у вас на душу населения побольше, к сожалению будет, а в России моей – ещё побольше, но это не мешает мне любить и узенькую ленточку земли от Мёртвого до Средиземного и (линеечку раздвигаем) от Балтийского до Охотского. А стихи мои очень даже весёлые (вот сборник издался под смешным названьем: «Предложенье выйти за...»), ты, братец, просто напряжён как-то и не теми глазами читаешь, - может, тебе на пару месяцев к нам сюда, во Фриденау, передохнёшь пару месяцев: 20 минут на метро в одну сторону до центра Берлина, не Рейхстаг тебе покажу, а дворики с художниками и театриками, в другую 20 минут до озера. Я по-прежнему моржую...

 

Вдоль по Крумме Ланке ветерок бризеет.

А тоска борзеет – ни в какие рамки.

Всё ищу-глазею девушку в панамке –

То по Крумме Ланке, то по Шлахтэнзее.

 

Хвалёное  мною долгое время толерантное мультиэтническое германское сообщество отказывает на моих глазах: из года в год раскручиваемый проект «мульти-культи» (когда-то в самом начале я где-то слишком громко заявил, что проект с таким названием конкретно у русских ничего кроме хохота вызвать не может – этакий Будда со всеми обрубленными по локоть руками... заслужил неприязнь шефа русского отдела радио «Мульти-культи») и финансово и концептуально (говря проще, идеологически). Дело даже не в том, что парадоксальным и угрожающим образом знание немецкого языка у второго поколения иммигрантов не намного лучше, чем у свеже приехавших, а у третьего и вовсе похуже будет (!).., сколько в том, что опросы о проблемах между Европой и бывшими родинами «новых граждан» показали однозначно: в спорных моментах иммигранты придерживаются мнения той страны откуда выехали их предки, а не той, где они родились. Это касается и турок (их большинство) и русских (немцев-переселенцев, евреев, украинцев, русских из Балтиии, смешаннобрачных и пр. и пр.) Где-то случился надрыв: общество, взаимно как бы толерантное общество (действительно, явной агрессии ни как во Франции, ни как в Британии, ни тем более, как в России, здесь, в Германии и близко не наблюдается) не срастается. По-научному это – параллельные общества. Побывав пару раз в Нью-Йорке, смею это назвать «брайтонизацией». Что-то делать в зоне европейской – я даже не говорю немецкой! – культуры – вызывает подозрение: ты вообще-то свой?

Определяющим для меня в вопросе самоидентификации, разумеется, является фактор культуры. Я – русский человек (по происхождению еврей – о чём я с нежностью напоминаю собеседникам, если они начинают копать). Но именно потому, что фактор культуры является по своим характеристикам очень подвижным, очень вместительным, моя «русскость» только умножается – она приобретает оттенки космополитического (слово, к сожалению, слишком политизировано) характера – извилины иных менталитетов вползают в меня, и я с удовольствием наблюдаю за этим небезболезненным процессом. «вот вам захватывающий научный эксперимент!...я буду, как доктор Рёдель! Знаете его? - ? - Он привил себе свиную лихорадку и умер! – Да что вы?! – Да! Но оставил потомкам дневник наблюдений, чем спас множество человеческих жизней!» (М.Угаров, «Смерть Ильи Ильича»). Почитав в своё время выдающегося психофизиолога Павла Васильевича Симонова, я понимаю: работа в театре – это, конечно, не очень далёкое от медицины занятие. Простые вещи: перевоплощение, отстранение, публичное одиночество – здоровыми не назовёшь. До шизофрении (и примеров тому – тьма!) рукой подать. Но пройдя какие-то рубежи, натренировав эти переходы себя-сознания туда-сюда, ты перестаёшь чего-либо бояться. Что тебе таможня?! Что тебе границы?! Что тебе паспортные контроли просроченного паспорта или недостающих на детей бумаг, что они 1. дети 2. что они твои дети 3. что ты их родитель!.. Ты умеешь (редко, правда), изменять пространство времени, находясь в зоне иной культуры и иного языка - Всё. В Багдаде всё спокойно.

 

 

Одесские куплеты.

 

Поспели вишни в саду у дяди Вани.

У трёх сестёр подрос участок леса.

Нашёл Платонов истину в стакане.

Рогожин застрелил в бою черкеса.

 

Иван Ильич, оправившись от хвори,

В дому Облонских всех довёл до драки,

В то время как его мальчонка Боря

На огороде тырил пастернаки.

 

Иван Денисыч, декабрист-легенда,

Затеяв бизнес дачами в Сибири,

Сдавал семье раскольников в аренду

Две койки в своей питерской квартире

 

Андрэ Болконский сгинул подо Ржевом.

Поручик Ржевский канул под Ростовом.

Настасия Филипповна Ростова

Имела Ганю справа, Пьера слева.

 

Актёр Счастливцев, встретив как-то Лизу

(за ней приданого – корзина да картонка...),

На Дерибасовской устроил антрепризу,

В которой Вронский маленьким ребёнком

Стучал по рельсу палочкой.

– Антракт!

...За годом год. Фигуры вперемежку:

Лошадки, офицеры, дамы, пешки.

 

Одесса-Петушки. Последний акт.